Помощь
Евгений Горный
Abstract / Keywords
Required Readings
Proposals for Discussion
Proposals for Presentation
Further Readings
Discussion in the Forum
Abstract
Настоящая работа посвящена рассмотрению одной из форм репрезентации «я» в интернете, а именно – феномену виртуальной личности (далее – ВЛ), как он манифестирован в рамках русской инернет-культуры.
Фокус настоящего исследования – ВЛ как форма творчества – может показаться неожиданным, особенно в контексте существующей исследовательской литературы. Творческий аспект онлайновой саморепрезентации редко привлекал внимание исследователей. Причин тому несколько. Во-первых, феномен «виртуального я» анализировался преимущественно психологами, которых больше интересовали психологические, нежели эстетические проблемы. Во-вторых, большинство исследований виртуальной идентичности основывалось на материалах англоязычного Интернета и отражало присущие ему реалии. Однако одни и те же технологические и социокультурные явления по разному интерпретируются в национальных культурных контекстах. Исторически сложилось так, что виртуальные персонажи играли несколько иную роль в русском интернете, чем в интернете англоязычном. Примечательно, что западные монографии по интернет-искусству (напр., Green, 2004) не включают виртуальных персонажей в перечень жанров, в то время как в России ВЛ – признанный жанр сетевого творчества, узаконенный соответствующей категорией в конкурсе онлайновой литературы «Тенета» . Причины такого различия коренятся в особенностях русской культуры и исторической динамике русского интернета и должны приниматься во внимание во избежание неоправданной универсализации представлений об объекте исследования.
Keywords
.............
Part 1: Понятие виртуальной личности; Исторические аналоги; Функции виртуальной
Part 2 : Виртуальная личность в контексте русской культуры
Required Readings
Виртуальная личность в контексте русской культуры
Русское понятие «виртуальной личности», или «виртуала» не имеет точного аналога на Западе. Для передачи смысла этого понятия ближе всего, вероятно, подходят упоминавшиеся уже термины virtual character и virtual persona (виртуальный персонаж, персона, маска, образ). Однако, бытование и восприятие виртуальных личностей в русском интернете обладает специфическими чертами, которые делают русский термин «виртуальная личность» непереводимым и требующим описательного истолкования.
В контексте западного интернета, ВЛ обычно остается более или менее приватным опытом, ограниченным рамками конкретного виртуального сообщества (многоролевой игры, форума, чата и т.п.). В русском же интернете, особенно в его ранний период, виртуальные личности порождали формы и содержания, которые оказывались ценными для гораздо более широкой аудитории. Понятие ВЛ в русском интернете связывалось обычно не столько с прозвищами пользователей в чатах и MUD’ах, сколько с творческими произведениями писателей и художников. Многие виртуалы, сами по себе являясь произведением искусства, обретали статус «знаменитостей русского интернета» наряду с «реальными лицами», и это никого не смущало.
Указанное различие может быть объяснено трояким образом. Во-первых, временным разрывом между распространением Интернета на Западе и в России. Так, если в США и Великобритании Интернет был доступен в академических учреждениях или через коммерческих провайдеров уже в середине 1980-х годов, то первый сеанс международной телекоммуникации через модем произошло в России лишь 1990, а о более или менее ощутимой доступности интернета для пользователей можно говорить лишь начиная с середины 1990-х – примерно в то время, когда появилась технология WWW, в значительной степени вытеснившая другие популярные ранее интернет-протоколы. Это, в свою очередь, привело к тому, что наиболее задействованной средой для развития ВЛ в русском Интернете явилась именно WWW, в то время как на Западе проблематика виртуальной идентичности исторически оказалась привязанной к чисто текстовым средам (MUDs и дискуссионные форумы). При этом разница в используемых технологиях налагает отпечаток на конструирование и бытование ВЛ. WWW, в отличие от многопользовательских игр и форумов – пространство открытое, не требующее «членства»; кроме того, оно позволяет выстраивать ВЛ как гипертекстовый и мультимедийный объект, используя текст, изображения, звуки и т.п.; наконец, ВЛ может реализовываться как распределенная система, использующая разные медиа или разные подразделения одного и того же медиа [10]. Примечательно, что классические западные работы, посвященные виртуальной идентичности, построены на материале именно чисто текстовых сред и даже не упоминают WWW. Для России же характерно обратное. Можно предположить в этой связи, что различие в трактовке феномена ВЛ в России и на Западе обусловлено не только сущностными различиями, но и мета-описательным фактором.
Во-вторых, многопользовательские ролевые игры – традиционная среда для концептуализирования ВЛ в западной литературе – никогда не играли значительной роли в русской киберкультуре. Те русские пользователи, которые вышли в сеть до появления WWW (большую часть из них составляли те, кто учился или работал на Западе), отдавали явное предпочтение политическим и поэтическим дебатам в Юзенетовских группах, а вовсе не онлайновым приключениям в духе «Темниц и драконов». Вряд ли это можно объяснить лингвистическими причинами: русские студенты в Америке не испытывали проблем с английским и речь скорее должна идти о культурных различиях. Свою роль здесь сыграла, очевидно, относительная приватность игрового опыта: для сознания, ориентированного на диалог и публичность, приватные вещи кажутся несущественными.
В-третьих, необходимо учитывать влияние, которое оказало на формирование ВЛ литературоцентричность русской культуры. Литературоцентризм объясняется необыкновенно высокой ролью, которую литература традиционно играла в российском обществе. В условиях авторитарной власти и слабости гражданских институтов, общественное мнение формировалось преимущественно писателями. Литература в России приняла на себя многие функции, которые на Западе принадлежали церкви, парламенту, суду и средствам массовой информации. «Поэт в России – больше, чем поэт», - написал Евтушенко; и это поэтическое обобщение приложимо к русской истории от формирования светской литературы в 18 веке, по меньшей мере, до распада Советского Союза в последней декаде 20-го. Одним из следствий этой ситуации явилась приписывание высокой значимости письменному слову и принижение слова устного. Эта тенденция нашла свое проявление и в русском Интернете.
Многопользовательские игры, каналы IRC, чаты и форумы характеризуются преобладанием устной речи, хотя бы и в письменной форме. Юзнет, домашние страницы и блоги, напротив, ориентированы на риторику письменную (Манин, 1996). Именно поэтому, в полном соответствии с литературоцентризмом русской культуры, они обрели более высокий ценностный статус для русского человека онлайн. В добавок к этому, коллективистские тенденции, присущие русской ментальности, побуждали пользователей делиться произведениями своего творчества с другими, и опять-таки литературные формы оказались для этого более пригодными, нежели эфемерная болтовня в разговорных средах. Это напрямую связано с историко-технологической динамикой конструирования русских виртуалов. Они возникают в юзнетовских дискуссионных группах (SCS/SCR) и в рамках онлайновых литературных игра (Буриме, Гусарский клуб и т.п.), затем начинают создавать собственные домашние страницы, колонизируют гостевые книги и, еще позже, Живой Журнал и подобные системы сообщающихся блогов. Все это – среды ориентированные на письмо, на литературу. Разговорные среды и технологии (IRC, ICQ, веб-чаты и проч.), безусловно, тоже использовались как среда виртуальных забав, однако в порождении общественно значимых ВЛ их роль всегда была вторичной. Таким образом, виртуальные личности в России имеют отчетливо литературный генезис.
Добавим несколько слов о различии функций. В западной литературе ВЛ часто трактуется в рамках концепции социальных ролей (Goffman, 1956) и предстает как частный случай рационального «управления идентичностями» (boyd, 2002; Pfitzmann et al., 2004). Такой подход в целом чужд русскому Интернету, где виртуал – это, как правило, художественный проект, протуберанец творческой энергии, спонтанная театральная выходка, а не расчетливое предприятие по имиджмейкингу. Это различие принципиально. Русский виртуал и западная virtual identity зачастую оказываются по разные стороны рампы. Ибо, как верно замечает российский исследователь, «само по себе функционирование в ролях не несет игрового начала, а означает лишь усвоение заданной роли-программы» (Гашкова, 1997: 86)
При изучении западной литературы о virtual identity бросается в глаза, насколько большая часть ее посвящена техническим аспектам создания виртуальных персонажей, понимаемым в терминах программирования и робототехники. ВЛ в этом понимании есть технологический объект, отчужденный от своего создателя и связанный с ним лишь причинно, но не духовно. В русском контексте ситуация противоположна: ВЛ понимается здесь, как правило, именно как репрезентация «я», его психологическое и экзистенциальное расширение, а не как отчужденный и самодостаточный механизм. Вероятно, здесь сказывается такая черта русского характера, отмечавшаяся наблюдателями (Miller, 1960), как безразличие к внутреннему устройству вещей (т.е. технологии) при искреннем интересе к людям (личностям).
Не принято также у русских дистанцирование от ВЛ по легальным или моральным соображениям. «I'm an energetic hypothetic version of another person», честно предупреждает автор одного англоязычного журнала на LiveJournal [11]. И на отдельной странице разъясняется: «The "celebrity" whose journal you read IS NOT THE ACTUAL CELEBRITY. The author/maintainer of that journal is a participant in a role playing game (RPG) where people portray actors, popstars and their families (and pets!)». На странице с собственно записями пользователя опять предупреждают: «Keep in mind this journal is completely Fake. All in fun. Don't h8!» В русском интернете такие дисклеймеры практически отсутствуют. К художественному образу юридические ограничения неприложимы. Кроме того, какое удовольствие шутить или обманывать, всякий раз прежде предупреждая: «сейчас я тебя обману», «сейчас я буду шутить»?
Виртуальные личности в русском интернете
Первые русские виртуалы появились еще в довебовский период и еще до того, как стало можно говорить о русском интернете как о чем-то отличном от интернета вообще. Природа виртуалов определялась качествами киберпространства: «я», лишенное материально-телесной определенности и представленное только знаками, можно было выстраивать и перестраивать как угодно – было бы желание. Желание было, а появление WWW и возможности писать по-русски весьма способствовали его осуществлению. Поскольку в начальный период интернета эта возможность с легкостью создавать «персонажей, которых в природе не существует» [12] была в новинку и еще не приелась, то эксперименты в этой области были особенно интенсивными. Результатом явилось появление в русском интернете целой плеяды виртуальных личностей, которые завоевали широкую известность и задали образцы для подражания массе пользователей. Однако довольно скоро бум виртуализации пошел на спад. К концу 1990-х произошла нормализация: жизненный цикл популярных ВЛ исчерпался и они в большинстве своем сошли со сцены; виртуалы, как и интернет в целом, перестали восприниматься как нечто новое, надоели и банализировались. Интернет, по видимости, стал более серьезным; виртуалы, как энергозатратная забава для людей, «которым нечего больше делать», были вытеснена на периферию – в гостевые книги и форумы; быть виртуалом стало немодно и где-то даже стыдно. Однако история виртуальных личностей на этом не закончилась. Появление новой технология – блогов – ознаменовало дальнейшую демократизации интернета. Блоги дали пользователям простой и удобный инструмент самовыражения и самоизобретения. Невероятная популярность в России Живого Журнала – сервера онлайновых дневников с возможностью регулировать свое окружение и выстраивать сообщества (Gorny, 2004) – дала толчок новой волне виртуалов.
Виртуалы в Юзнете
Можно говорить о «слабых» и «сильных» формах ВЛ. Первые довольствуются псевдонимом, вторые создают образ. Первые «сильные» формы ВЛ возникли, по видимому, в юзнетовских конференциях в конце 1980 – первой половине 1990-х годов. Это были вымышленные персонажи, применявшие в качестве вспомогательного средства в бесконечных юзнетовских дискуссиях-перебранках (flame wars).
Наиболее известным создателем таких персонажей был Дмитрий Вулис, история которого подробно описана в статье Юли Фридман (1998). Креатуры Вулиса были многообразны. Например, он рассылал письма от лица Симуляционного Демона (Simulation Daemon), подпись которого сообщала, что «эту статью сочинила программа искусственного интеллекта» и содержала оскорбительную для оппонентов фразу «Лучше искусственный интеллект, чем никакого». Как сообщает Фридман,
Новый Демон, помимо искусственного интеллекта, отличался вполне нечеловеческой фантазией. Он чрезвычайно изобретательно изрыгал непристойности в адрес оппонентов своего ученого хозяина, рассказывал истории из их биографии (весьма и весьма частного толка), которые затем пояснял аккуратно исполненными порнографическими картинками в ASCII-графике.
Еще одной креатурой Вулиса был Рабби Шломо Рутенберг. Объектом нападения он избрал Дмитрия Прусса, еврея по национальности, человека, по характеристике Фридман, «мирного и мягкосердечного, широко образованного интеллигента, отца троих детей». Рутенберг именовал Прусса «советско-нацистским антисемитом» и «известным юдофобствующим панком из России», и как водится, призывал американцев слать жалобы ему на работу, что они старательно и делали. Прусса не уволили, но запретили ему пользоваться интернетом и приставили к нему психотерапевта.
Не брезговал Вулис и кражей идентичности. Так, чтобы скомпрометировать своего оппонента Петра Воробьева, Вулис со своими соратниками завел почтовый адрес, с которого «поддельный Воробьев немедленно начал слать во все конференции выдержки из криминально (по американским меркам) расистских текстов, с призывами к геноциду». Одновременно с этим внимание общественности привлекалось к «расисту Воробьеву» эффект чего не замедлил сказаться: на работу к настоящему Воробьеву посыпались жалобы, а почтовый эккаунт на panix.com был закрыт администрацией. Для усиления эффекта использовался другой виртуальный персонаж, нареченный «Владимиром Фоминым», который неутомимо обличал «Воробьева», а заодно и многих других. Генезис этого персонажа примечателен. Фридман сообщает:
Фомин, как выяснилось, был не простой голем: он был, что называется, "undead", зомби, восставший из гроба. Кто-то нашел документальное свидетельство о его смерти: лейтенанту Владимиру Фомину оторвало голову взрывом артиллерийского снаряда в Афганистане. Когда этот документ был опубликован на Юзнете, Володя встретил его радостным восклицанием. Он признал, что событие это имело место в его биографии, и отдельно заверил, что голова ему решительно ни к чему.
Конец этой истории показателен. Если в виртуальном войне Вулис и его виртуалы казались непобедимыми, удара со стороны реального мира они не выдержали. Вконец затравленный Воробьев сотоварищи пожаловались в Вулиса ФБР – поступив подобно баснословному философу, который, в ответ на философское утверждение оппонента, что «движенья нет», применил нефилософский аргумент – «смолчал и стал пред ним ходить». Что сталось с Вулисом – неизвестно, но из Сети он исчез. Однако не до конца: дурная карма вернулась бумерангом – идентичность Вулиса была, в свою очередь, похищена:
Поиск в Юзнет на его фамилию дает фальшивые статьи, которые торжествующие враги шлют от имени его сына, с просьбой жаловаться на его отца в американские комитеты по лишению родительских прав...
Описывая эту историю, Фридман (1998) проводит прямую параллель между виртуальной битвой Вулиса и Воробьева с магической битвой французских оккультистов Булана и Гэты в конце XIX века. Такое сближение вполне оправдано: интернет, позволяющий бесконтактно влиять на мысли, эмоции и жизни людей, используется порой как орудие черной магии. Классический случай, описанный в литературе, – виртуальное изнасилование в LambdaMOO с превращением персонажа в зомби с помощью программных средств (Dibbel, 1993). Големы, зомби, гомункулусы, похищение имени (и души) и прочие магические сущности и процедуры актуализируются в киберпространстве с поразительной регулярностью.
Однако далеко не всегда создание виртуальных образов апеллирует к темным сторонам человеческой природы и направлены на деструкцию. В тех же юзнетовских конференциях кипела активная литературная жизнь; многие предпочитали публиковать свои стихи и прозу под псевдонимами, а от псевдонима до виртуала – один шаг. Леонид Делицын году, сам не чуждый писательства, решил собрать и упорядочить литературные тексты, опубликованные в конференциях soc.culture.soviet и soc.culture.russian – так в апреле 1995 года появился первый русский литературный журнал DeLitZine, расположенный на сервере университета Висконсина, где Делицын в то время писал диссертацию по геологии. В июне следующего года на базе этого журнала, при активном участии Алексея Андреева – математика и поэта, то же в то время учившегося в США, был создан конкурс русской онлайновой литературы «Тенета». В оргкомитет конкурса почти все активные на тот момент русские интернетовцы, которые нарекли себя «отцами». Как выяснилось в последствии, они и были «отцами» – не только конкурса, но и русского интернета как явления культуры в целом. Примечательно, что формирование русского сетевого сообщества произошло именно по поводу литературы – при том, что большинство участников были представителями естественных и ни один являлся профессиональным литератором. «Тенета» быстро эволюционировали: вводились новые категории, отражающие специфику сетевой литературы. Среди них – номинация «Виртуальная личность». Отметим, что создатели Тенет и сами приняли участие в этой номинации: Алексей Андреев как Виктор Степной и Мери Шелли, а Леонид Делицын – как Леонид Стомакаров. Впрочем, это случилось уже тогда, когда Юзнет утратил свое былое значение, стало можно писать на русском языке русскими буквам и центр творческой активности переместился на WWW.
Виртуалы на WWW
Первым виртуалом на русском вебе явился Май Иваныч Мухин. Если Вулис выстраивал свое виртуальное «я» в образе «монстра, ужасного зверя с раздвоенным языком ядовитой свиньи» (Фридман, 1998), то Мухин, по определению его создателя и бессменного секретаря, был «виртуалом с человеческим лицом» (N., 1998).
Впервые публика узнала о «Первом и Последнем Пенсионере в Повсеместно Протянутой Паутине» (ПППвППП) из интервью с Мухиным, опубликованном 6 октября 1995 года в эстонской русскоязычной газете «День за Днем» (Бабаев, 1995). Заголовок – «Пенсионер Мухин в паутине Интернета» – скрывал каламбур, который в ту пор мало кто заметил, настолько реалистичным и вместе с тем неожиданным оказался образ пенсионера, родившегося «в Вятке в 1917 г., за три дня до печальных событий, потрясших мир» и дожившего «до другой революции - компьютерной» и «не только дожившего, но и ставшего ее активным участником».
Репортер Мирза Бабаев, сообщал, что познакомился с Мухиным через интернет и лишь потом встретился с ним в реальной жизни. Вот как он описывает жилище Мухина:
Сижу у Май Иваныча в его уютной комнатке на Вяйке-Каар, пью цейлонский чай, на стенах - фотографии родственников, почетные грамоты; на книжной полке - собрания сочинений русских и зарубежных классиков, старинный "Чтец-декламатор"... В печке весело потрескивают березовые поленья. А у окна, на низеньком старинном столике, покрытом кружевной скатертью, светится дисплей PC 486-DX.
На вопрос Бабаева о том, откуда у него, пенсионера, такой дорогой компьютер, Мухин поведал историю своей семьи, члены которой в силу исторических пертурбаций оказались разбросанными по миру. Выяснилось, что компьютер подарил его племянник Анатолий, живущий в Австралии, навестивший его вместе с семьей в прошлом году. Старый приятель Мухина, Хмель Лезгиныч, с которым они «на Севере в охране служили», подключил его к Интернету. Интернет Мухина воодушевил («можешь посмотреть всегда, кто чем занимается, кто что продает, самые разные сведения получить оттуда»), он разобрался в программах и даже выучил выучил HTML (язык разметки гипертекста) и сделал собственную страницу. Мухин наглядно показал Бабаеву (и его читателям), как писать гипертекстовый документ и вставлять туда ссылки и картинки, взяв для примера строчки советской песни «Первым делом, первым делом - самолеты, Ну а девушки, а девушки - потом!» На прощанье, узнав об интересе Мирзы Бабаева к группе Кинг Кримсон, он подарил ему дискету с полным собранием их текстов, которые на его глазах отыскал в Интернете.
Интернет для большинства еще оставался экзотикой, и продвинутый пенсионер поразил воображение публики. Интервью имело успех: оно было перепечатано несколькими московскими журналами и переведено на эстонский. Согласно легенде, тогдашний президент Эстонии Леннарт Мери сослался на прогрессивного тартуского пенсионера (не назвав, правда, его по имени) в своей речи, посвященной планам интернетизации страны. Второе интервью (Бабаев, 1996), включавшие подробности, казавшиеся невероятными, добавило Мухину правдоподобия. В частности, в качестве иллюстрации к нему была опубликована фотография, где улыбающийся Май Иваныч в егерской форме был заснят вместе с Брежневым и Броз Тито. Интервью было проведено по электронной почте, что в то время было вещью невиданной (это было первое онлайновое интервью, опубликованное на русском языке). Кроме того, поскольку Мухин по семейным делам оказался в Швеции, свои ответы он присылал из стокгольмского интернет-кафе, которое подробно описал. Интернет-кафе также были экзотикой – большинство читателей их не только не видели, но даже о них не слышали.
Мухин казался слишком настоящим, чтобы в него можно было поверить. В московских редакциях шли жаркие споры о реальности Мухина. Репортер эстонской желтой газеты Liivimaa Kroonika попытался отыскать его в Тарту и, не найдя, объявил мистификацией (за что и поплатился: поскольку он к тому же опубликовал перевод первого интервью с Мухиным под своим именем, Мирза Бабаев пригрозил подать на газету в суд за плагиат и получил солидную денежную компенсацию). И лишь спустя годы выяснилось, что и Май Иваныч Мухин, и Мирза Бабаев были не реальными, а вымышленными людьми – виртуальными личностями.
На примере Мухина можно наглядно показать, чем виртуальная личность отличается от персонажа. О Май Иваныче можно было прочитать в газете, однако он был не только объектом описания, но и действующим субъектом. Мухин не только рассказывал об интернете, но и активно в нем присутствовал. Так, одним из первых из русских пользователей интенета он сделал собственную домашняя страницу [13], которая включала интервью, фотографию, его личный архив, аннотированные ссылки на его любимые или просто полезные сайты, а также поисковые формы различных поисковых машин (это было удобно и пользователи часто использовали его страницу в качестве стартовой в качестве некоего русского Yahoo!). У него имелся собственный электронный адрес muxin@cyberspace.org, с которого он отвечал на вопросы пользователей, давая им благожелательные советы на компьютерные и жизненные темы. Он выступал и как самостоятельный сетевой автор: опубликовал статью (Мухин, 1996b), вел еженедельные обозрения интернета (Мухин, 1997а) и написал мемуары о своей жизни (Мухин, 1997b). Ему также принадлежала идея проекта «Фантики без конфеток», посвященная деконструкции рекламных баннеров и использованию их как чисто художественной формы. Появлялся Мухин и на IRC и даже завел отдельный канал #muxin, одно время весьма популярный. Zhurnal.ru организовал онлайновую конференцию, посвященную дню рождения Мухина, и тот с готовностью отвечал на вопросы публики (Мухин, 1996a). Он также участвовал в онлайновых играх «Буриме» и «Соннетник», где не только писал стихи, но и вводил различные инновации (например, вместе со своими друзьями Хмелем Лезгинычем и Мирзой Бабаевым, придумал вставлять в стихотворения гиперссылки и картинки). Мухин и сам не раз становился героем стихотворений (см., например, посвященный ему сонет, в: Бабаев, 1996), историй и анекдотов (так, ему приписывается авторство рецепта "Русского коктейля" [14]: «50 частей спирта разбавляется 50 частями водки»). Подобно новому адмиралу Шишкову, Мухин стремился русифицировать заимствованные слова и придумывал смешные русских термины для перевода интернет-реалий: там World Wide Web он переводил как «Повсеместно Протянутая Паутина», а интерфейс – как «междумордие».
Убедительность образа Мухина создавалась массой колоритных бытовых, биографических деталей и его неповторимым стилем. Оно подкреплялась его живым присутствием в Интенете, причем присутствие это не сводилось к одной точке, но было распределенным – как в плане каналов коммуникации (имейл, веб, IRC), так в плане жанров (интервью, стихи, статьи, мемуары). В интернете его любили и почитали. В 1998 году он был избран президентом и почетным председателем литературного конкурса Тенета [15], а Виртуальную русскую библиотеку чуть было не назвали его именем (Горный, Литвинов, Пильщиков, 2004).
Любопытен генезис образа Мухина. Роман Лейбов, признаваясь в интервью (N., 1998) в своем авторстве, рассказал историю о том, как возник Мухин:
Мы стояли в 86-м году у окошка в общежитии и курили с Аркашей Гримбаумом [опечатка, читай – Блюмбаумом. – Е.Г.], и Кирилл Жуков был у меня, торговец мебелью. Вдруг Аркаша говорит: "А вот бывают еще такие, знаешь, пенсионеры. У них рубашки навыпуск и такие шапки с дырочками". Я не спорю. "Вот, скажем, в Тарту такой живет, например", – говорит Аркаша. А тут вдруг Жуков говорит: "Да, а фамилия у него Мухин". Я не спорю: "Точно, а зовут Май Иваныч". Ну и дальше Мухин очень долго жил своей интенсивной жизнью.
Мухин участвовал во многих мистификациях, связанные с именем Мухина, еще до своего появления в интернете. Лейбов (там же) рассказывает о переписке Мухина с советскими писателями:
Пикулю послали отрывок из исторического романа Май Иваныча Мухина. Анатолию Иванову, редактору тогдашней "Молодой гвардии", послали чудесное письмо. Оно было написано от лица человека, который когда-то сидел на зоне с каким-то Толяном Ивановым и теперь купил по пьяни журнал и видит там – Анатолий Иванов. Он решил, что это его кореш. Но самым гениальным, конечно, был ход с письмами поэтам Евтушенко и Вознесенскому. Май Иваныч написал тому и другому, что он очень их любит, что они всю его молодость освещали своими именами, что были другие поэты, но потом в них пришлось разувериться, и вы остались один. Такое подлое письмо он написал каждому, а потом перепутал просто конверты.
Когда Лейбов проходил практику в сельской школе, он сочинил текст «про то, как был колхозный сторож по имени Старый Матвей, а кулаки Пермяковы решили сжечь склад и убили Старого Матвея» от имени М.И. Мухина и задал детям писать по нему изложение.
Явившись первым полноценным виртуалом, Мухин оказал громадное воздействие на дальнейшее моделирование виртуальных личностей в русском интернете. Он задал пример, которому впоследствии подражали и от которого отталкивались.
Признаваясь в авторстве Мухина, Лейбов (там же) заявил, что «считает Май Иваныча вполне реальным персонажем». Это замечание ведет нас к интересному вопросу: как воспринимают созданных ими виртуальных личностей из авторы? Чем они для них являются, что значат? Какова, другими словами, бытийственная природа ВЛ? Являются ли создатели ВЛ носителями множественных личностей, или, по выражению Мерси Шелли (2004), мульперерсоналами («мультиками»), или же относятся к ВЛ как к чему-то отдельному от себя? Однозначного ответа дать на этот вопрос невозможно: во многих случаях автор одновременно ощущает ВЛ и как сущностный аспект самого себя, и как нечто отдельное и самостоятельное. Аналогии с художественным творчеством слишком многочисленны, чтобы имело смысл их здесь приводить (см. по этому поводу: Горный, 2004). Этот мотив отдельности и нераздельности встретится нам еще не раз.
Зачастую решающую роль с создании виртуала играет имя. При этом совпадение имени виртуала с именем реального или вымышленного человека может играть вполне второстепенную роль; главным является «звук» – те смыслы, которые потенциально задаются «вибрациями имени».
Алексей (Леха) Андреев на вопрос о том, почему он решил завести виртуальную личность и назвать ее Мери Шелли, ответил (Шеповалов, 2002):
я раньше других заметил, что во время общения в Интернете люди создают свои собственные представления о других, которые не имеют ничего общего с действительностью. <...> Ну вот, я и подумал, что надо бы этим процессом научится управлять. В то время я как раз вернулся из Америки, из Usenet’а, где все ругались матом, и застал зачаточный Рунет, в котором все сюсюкаются и дружат. К тому же тогда в Сеть приходили по большей части мужчины, девушек было очень мало. Поэтому естественно напрашивался образ этакой разбитной, но образованной девчонки без комплексов.
Хотя он не объяснил выбор имени, значение литературных ассоциаций здесь очевидно: историческая Мери Шелли – автор романа «Франкенштейн», описывающего искусственно созданную личность – прототип будущих киборгов (и виртуалов). С помощью метонимического переноса значения Мери Шелли сама превратилась в виртуальную, реально-измышленную личность, а ее действительный создатель оказался в роли Франкенштейна: автор и персонаж в обоих случаях поменялись местами.
Мирза Бабаев не имел литературных предшественников (если не считать фольклорного Бабая [16] и и легендарного Ли Бабая Восемьсотлетнего [17]) и был мало похож на своих исторически известных тезок – популярного азербайджанского певца, с одной стороны, и осужденного на долгий срок рижского лидера «деструктивного культа», с другой. Однако его имя заключало в себе искомые автором коннотации – инородность, экзотичность, социальную и культурную маргинальность (как в русском, там и в эстонском контекстах, в которых Бабаев оказывался). Мирза, в свою очередь, рассказывал, что, когда его назначили астрологом, он решил взять для этой работы псевдоним и долго не мог подобрать подходящего имени. Наконец, оно было найдено:
Зацепившись за чью-то фразу, я вспомнил австрийскую девушку с которой мы сошлись на почве любви к жизни и частенько гуляли по Жижковским кладбищам, любуясь тенями, болтая об искусстве, крестах и лошадях. Произнеся ее имя, намереваясь рассказать какую-то связанную с ней историю, я запнулся, напрочь позабыв, о чем я хотел сказать. Я произнес это имя еще раз, пробуя на вкус. Поразительно! Звук в точности совпал с моим ощущением прототипа, как я его чувствовал, но не мог воплотить.
Юлия Гариморт. В этом имени было все, что мне было нужно. Секс, лето, тело, мрак, Израиль, Рим, рот, пламя, гарь, судьба, смерть. Имя одновременно нежное и страшное, округлое и колючее, простое и экзотическое. И неважно было, кто реальная носительница его; имя содержало в себе характер и образ, который я вдруг увидел с ужасной отчетливостью. Существо, порожденное звуком, было вполне самостоятельным, отдельным от «меня», но в то же самое время я чувствовал неизъяснимое с ним родство.
Гороскоп, составленный на момент, когда имя для псевдонима пришло Мирзе в голову, подтвердил данное им описание внешности и психологических характеристик связанной с именем сущности, что поразило присутствовавших наблюдателей. Рассказывают также, что однажды женщина, внешность которой полностью совпадала с описанием измышленной Юлии Гариморт, явилась к Мирзе в редакцию. Он встречи с фантомом его спасло лишь то, что он был на задании.
Конструкция Мирзы Бабаева как ВЛ в основном повторяет элементы и приемы, использованные для создания Мухина, поэтому мы не будет на них подробно останавливаться. Отметим лишь, что вера в его реальность поддерживалась как продуктами его творчества, так и многочисленными внешними свидетельствами или упоминаниями. Мирза Бабаев был известен как плодовитый журналист [18] и мистик, мастер мира сновидений («Онейрократия» [19]) и критик гипер-реальности («Круговращение симулякров» [20]). Ему, как и Мухину, посвящали стихи (существовал даже особый жанр «прославлений Мирзы Бабаева» [21]). Мухин (1997) в своих мемуарах посвятил Бабаеву отдельную главу, а Горный (2001) проанализировал мотивы его творчества. Появилась также группа «Мирза Бабаев и сыновья», песни в исполнении которой были опубликованы в интернете. Виртуальность Бабаева, как и Мухина, для многих не составляла секрета, однако они включались в игру и вели себя так, как будто бы это реальный человек. Так, в 1999 году состоялась празднование «юбилея творческой деятельности Мирзы Бабаева» [22], в котором приняли участие деятели интернета, писатели и музыканты; сетевая пресса откликнулась на это событие рядом публикаций. Из этого вытекает важный принцип: виртуальная личность есть продукт коллективного творчества. Как сказал один из персонажей романа «Киберцыгане»: «Твой персонаж не является лишь твоим творением. Он создается и постоянно пересоздается тобой и твоим партнером совместно» (Sinha, 1999: 120). Хотя приведенная цитата имеет в виду специфический жанр многопользовательской ролевой игры (MUD), ее применимость гораздо шире. Даже если виртуал был создан одним человеком, его существование требует поддержки среды – людей, которые относятся к нему как к реальной личности, при этом не важно верят они в это или нет.
Указанный принцип тесно связан с неписаным правилом: «разоблачать» виртуальную личность не этично. Точно так же, как автор имеет право на псевдоним, создатель виртуальной личности имеет право на анонимность. Только он может раскрыть свое авторство, если он того пожелает. Другими словами, каждый пользователь интернета имеет право на виртуальность, если даже это право не закреплено в законах «мира оффлайна». Помимо этого этического (или квази-юридического) правила, право на виртуальность подкрепляется философским аргументом, указывающим на относительность понятий «реальное» и «нереальное» и апеллирующий к нематериальный природе личности. В другом месте (Горный, 2001) мы писали по этому поводу:
Многих людей тщетно занимает проблема реальности Мирзы Бабаева. В прессе то и дело появляются разоблачительные материалы, в которых он объявляется порождением и выдумкой тех или иных лиц, групп или сил. Здесь можно лишь повторить, что личность – категория не материальная, а смысловая и что автор – это скорее функция, чем причина текста. В одном человеке может быть множество личностей (multiple personality), а может быть ни одной. Читая тексты, следует интересоваться их смыслом, а не вопросом о реальности или нереальности их автора. Можно сказать, что автор этой статьи виртуален ничуть не меньше, чем тот, кому он посвящает эти строки. Степень же реальности читателя всецело зависит от него самого.
И Мухин, и Бабаев, зародились вне и помимо Интернета и лишь спустя время получили в нем новую жизнь и признание. Вскоре, однако, в русскую сеть пришли новые виртуалы, не имевшие оффлайной предыстории и возникшие непосредственно в интернете. Важнейшим катализатором в этом процессе явился расцвет жанра веб-обозрений.
24 декабря 1996 года на сервере компании «Ситилайн» стало выходить «Вечерний Интернет» [23] – «ежедневное обозрение русской и мировой Сети» под редакцией Антона Носика. Ежедневность входила в концепцию проекта в качестве обязательного условия. Хотя в проекте и значилось «под редакцией», на деле Носик сам и лишь несколько выпусков было написано «соавторами». Продуктивность Носика была поразительной. Каждый выпуск представлял собой гипертекст, плотно начиненный ссылками, объемом 12-20 тысяч знаков (2 – 2,5 тысячи слов). Носик писал на самые разные темы, однако интернет был и его центральной темой, и методом письма: даже далекие от сети темы описывались с непременным использованием ссылок на сетевые ресурсы. Популярность «ВИ» по масштабам тогдашнего интернета была невероятной – в среднем выпуск читало две тысячи человек (Горный и Шерман, 1999a). Носик показал, что наглядно показал, что интернет может являться источником интересной и разнообразной информации и «приучил читателя к ежедневному чтению электронного издания» (Горный, 2000). Кроме того, он задал образец сетевой журналистики и спровоцировал моду на писание про интернет.
Следующий, 1997 год ознаменовался бумом на «веб-обозрения». Этот жанр включал в себя рецензии на веб-сайты, компьютерные советы, комментарии и размышления на различные темы через призму сети. Список «Все обозреватели» [24], составленный в 1997-1998 году А. Ромадановым (он же – Алексрома, он же – Хромой Ангел) насчитывал порядка восьми десятков веб-обозрений, что по меркам малочисленного в то время русского интернета – цифра потрясающая. Эти регулярные колонки были, по сути, первыми русскими блогами. Однако, в отличие от блогов следующего тысячелетия, темой их была не жизнь и комментарии к ней, а сеть и то, что в ней происходит. Виртуальность тематики обозрений провоцировало виртуализацию их авторов. Первым веб-обозревателем, демонстративно надевшим на себя маску виртуального персонажа, был Паравозов со своей колонкой «Паравозов-News» [25]
Автором Паравозова являлся Александр Гагин, работавший в то время системным аналитиком в компании Jet Infosystems. Он начал выкладывать в сеть свои заметки, которые представляли собой зажигательную «смесь лирических зарисовок, афоризмов и каламбуров по самым разным поводам» (Горный и Шерман, 1999a) еще до запуска «Вечернего Интернета» – в ноябре 1996 года. Первоначально Гагин писал эти заметки для собственного удовольствия, а местом их публикации был сервер ok.ru, принадлежавший его другу программисту Константину Окраинцу. Однако вскоре, уже к концу года, его пригласил к себе Ситилайн и стал платить ему деньги. Паравозов стал вторым после Носика оплачиваемым сетевым колумнистом (если не считать Настика Грызунову, писавшую «ИнтерНовости» в Zhurnal.ru). Это обстоятельство повлекло и сдвиг тематики: от заметок «обо всем и ни о чем», Паравозов сместился к жанру собственно веб-обзоров; доминирующей темой стал интернет (Горный и Шерман, 1999a):
Благодаря оригинальному стилю, сочетавшему здоровую злость с неожиданным лиризмом, и актуальности регулярно подаваемомого им материала, Иван Паравозов быстро снискал славу и почет в сетевом мире. Он вываливал на читателя кучи интернетовских адресов, снабжая их своим комментарием. Он редко хвалил, чаще язвил и хихикал, на него иногда обижались и жаловались, его язык был смесью программистского жаргона с хиповским или панковским сленгом, он был "своим парнем" и читателям это нравилось - "тираж" паравозовских выпусков резво шел в гору. Роман Лейбов назвал его "сетевым Розановым". Ссылка "от Паравозова" стала показателем "замеченности" сайта. Иван Паравозов даже сделал попытку учреждения собственной награды "Здесь был Паравозов", но затея все же не имела большого успеха. Умело "раскрученный" рекламой и сетевой прессой, Паравозов держал очень высокий рейтинг популярности в течении почти полутора лет.
Новаторством Паравозова явился и сам его образ: он отказался от человекоподобия и объявил себя «духом сервера». Вот, например, как он описывал свои будни (заметка 39 [26]):
Поднялся я вчера из свопа, потянулся, пошел логи глядеть веб-сервера. Посмотрел логи, поболтал с CGI'никами, построил по pid’ам демонов httpd, проверил по списку. Все вроде на месте, все работает. Когда нам, духам веб-серверов, становится скучно, мы материализуемся и идем гулять.
Ирония ситуации, согласно Паравозову, состоит в том, что материализация духа, как и погружение реального человека в виртуальную среду, может вести к раздвоению личности:
Побродил я по городу, пошел назад в сервер, отдыхать. Захожу - а там я сижу. То есть я, но дух. Раздвоение личности какое-то просто. Говорили ведь мне - не материализуйся слишком часто, а то так и застрянешь. Не сможешь в один прекрасный момент вернуться назад - затягивает эта человеческая форма. Так оно и случилось. Впрочем, оно и к лучшему - теперь меня два.
Появление Паравозова Гагин объяснял (r_l, 2004) своей склонностью систематизировать явления действительности, а также эмоциональным всплеском, вызванным спором в рассылке Zhurnal.ru о том, как нужно писать об Интернете. (Отсюда – от аббревиатуры ZR – и его отчество Зрыч). Соперничество, желание превзойти современников – один из сильнейших мотивов творчества и механизмов образования «культурных конфигураций» (Kroeber, 1944) – в полной мере проявился и в развитии русского интернета. Другой, неназванной, причиной было стремление укрыться под маской, чтобы избежать неприятностей на работе: в компании Jet Infosystems, где Гагин работал, его сетевые развлечения не одобрили бы. Отвечая на вопрос о специфике жанра веб-обзоров, одним из создателей которого он явился, Гагин признался, что не задумывался о жанровой природе своих заметок: «в моих действиях не было ни плана, ни упорядоченности. Это было течение воды по руслу обстоятельств» (r_l, 2004).
Другой важный вопрос – соотношение реальной и виртуальной личности, Гагина и Паравозова – так же не имеет определенного ответа: как и во многих других случаях, персонаж был причинно связан с автором, но в то же время проявлял значительную степень автономности. Иногда Паравозов спорил с Гагиным; эпизод, произошедший во время IRC конференции с Паравозовым [27], в этом отношении показателен:
<Vedushij> solntse спросил заранее: Так Гагин ты или не Гагин?
<Paravozov> solntse: Разумеется, я - не Гагин, я уже говорил об этом.
<gagin> solntse: Я пишу Паравозова.
<Paravozov> Гагин: Не ври, ты тут не при чем, не подмазывайся. Ты б еще сказал, что ты Кадеткина и Аникеев.
<gagin> Паравозов: Но все же верят
Любопытно, что стиль самого Гагина резко отличается от стиля Паравозова, и Гагину-журналисту так и не удалось достичь популярности порожденного им виртуала. Более того, писания Паравозова воспринимаются Гагиным так, как будто их писал не он (r_l, 2004):
Для меня сегодня это большая проблема - я не понимаю, что и как я делал с паравозовым, почему этот проект был тогда так успешен. Открывая сегодня те тексты, я не понимаю, почему они такие, и не узнаю человека, который их писал.
Личность Паравозов с самого начала не претендовала на правдоподобие и требовала к себе игрового отношения. Никому не приходило в голову считать Паравозова реальным человеком: в независимости от того, было ли известно, кто является его действительным автором, всем было ясно, что Паравозом – это виртуальная личность, художественный образ, продукт воображения и игры. По контрасту с этим, в русской сети возник персонаж, в реальность которого поверили очень многие. Эта реальность оказалась болезненной: беззаботное веселье игры обернулось ужасом гибели и скорбью утраты. Когда же подлог раскрылся, то скорбевшие почувствовали себя жестоко обманутыми и возмутились. Встал вопрос о допустимых границах иллюзии: проблема соотношения реальности и виртуальности обрела этическое измерение. Речь идет о Кате Деткиной, чья виртуальная жизнь и смерть потрясли русский интернет. Вот ее история в кратком изложении (Горный, 2000):
16 февраля [1997 года]. Разоблачение Кати Деткиной - первый шумный скандал в русской Сети. В электронном журнале CrazyWeb появилась статья, в которой утверждалось, что действительным автором "Наблюдений КаДеткиной" [28], язвительных "Обзираний русского Интернета", начавших выходить с начала года является Артемий Лебедев. Авторы утверждали, что писания "КаДеткиной" содержат "клевету и оскорбления конкретных компаний и конкретных лиц" и что Лебедев, грубо "наезжающий" на конкурентов, должен понести ответственность – вплоть до уголовной. Разгорелась дискуссия с участием авторитетных сетевых деятелей, в ходе которой, помимо проблем авторства "обзираний", обсуждались вопросы сетевой этики, права на анонимность и виртуальность, соотношения свободы и ответственности, а также принципы урегулирования конфликтов в электронной среде. 2 марта вышел последний, 13-й, выпуск "Наблюдений", а 3 марта было объявлено, что Катя Деткина трагически погибла в автокатастрофе. Это известие вызвало бурную реакцию сетевой общественности - виртуальность этого персонажа была очевидна далеко не для всех.
Подробности этой история изложены в ряде публикаций (Житинский, 1997; Носик, 1997a, 1997b, 1997c), что дает нам возможность отослать интересующихся к источникам и сосредоточить свое внимание на ее предпосылках и последствиях.
Стилистически Катя Деткина ориентировалась на двух современников, оба из которых писали обзоры интернета. Первый выпуск [29] ее заметок открывался главкой «Место в жизни», где она писала:
Я знаю, что не оригинальна. До меня целых два человека воспользовались похожей формой подачи материала - обзорами с чувством юмора. Это Иван Паравозов со своими "Новостями" и Май Иваныч Мухин, со своими "Перелетными Мухами".
Однако оба ее не вполне устраивали: Паравозов – как «человек юникса», который «иногда забывает о своих литературных призваниях и начинает писать о чем-нибудь труднопередаваемом», отчего «становится скучно»; Мухин – как пенсионер, речь которого «полна воспоминаниями о песнях, написанных до моего рождения». Взять от обоих лучшее (от первого – «структуру оформления сайта», от второго – «грамотности и воспоминаний о лучших временах») – так она формулировала свою стратегию. Подразумевалось, что писать она будет по своему и о своем. Кроме того, и Мухин, и Паравозов, были виртуалами; Деткина же претендовала на реальность:
Что любопытно, оба персонажа выступают не под своими собственными именами. Псевдонимы им дороже. А мне скрывать нечего - я Катя Деткина. И в паспорте так же написано. А могла бы назваться Сысоем Брякиным - и кто бы что знал об авторе этих строк?
Иллюзия реальности подкреплялась убедительными биографическими деталями, фотографиями и узнаваемым стилем. Упоминание паспорта в приведенной выше цитате оказалось пророческим: вскоре ее потребуют его предъявить. Она предъявит, но это окажется началом ее конца.
Ретроспективно оказалось, что веб-обозреватели, ближайшие современники Кати – далеко не единственные, с кем ее можно поставить в ряд. Обсуждая феномен Деткиной, киевский философ Сергей Дацюк (1997b), уподобил ее древнерусским скоморохам и указал на параллели в истории русской литературы: «Барков – предшественник Кати Деткиной. Пушкин и Лермонтов – ее прототипы». Значение «случая Деткиной», по мнению Дацюка, выходит далеко за рамки интернета:
Виртуальная сетевая культура в конце двадцатого века поставила великолепный эксперимент: можно ли скрывшись за безвестностью имени, анонимностью личности, смеяться над невежеством и бездарностью и найти в этом понимание и поддержку. Эксперимент завершился полным провалом. Русскоязычная культура оказалась к этому, как и прежде, не готова. Она потребовала паспорт, она потребовала наказать причастных обличением, отречением, презрением и бойкотом. Она не приняла талант. Она его умертвила.
Согласно концепции Дацюка, Катя умерла потому, что «первая дерзнула говно назвать говном», сделала это стилистически блестяще и была затравленна интернетовским «светом» за свою смелость и талант. Другая концепция осмысляла события в более прозаических терминах борьбы за влияние и деньги. Согласно ей, Лебедев, прикрывшись маской виртуального персонажа, целенаправленно высмеивал своих конкурентов на поприще изготовления сайтов на заказ. Конкуренты (в лице Алтухова и Кольцова) возмутились, начали срывать с него маску и попытались привлечь к ответственности. Лебедев, видимо, убоявшись грозивших ему неприятностей, предпринял неожиданный ход – убил своего персонажа. Когда правда о его авторстве открылась, многие на него обиделись, посчитав себя одураченными. Однако созданный им образ оказался настолько силен, что общественное мнение обратилось и против его конкурентов, считая их виновными в смерти юной и хрупкой девушки, хотя бы и выдуманной. Первая интерпретация эксплуатирует традиционное противопоставление гения и толпы, вторая – изображает дело в виде войны корпораций, в которой обе стороны используют запрещенные приемы.
Возможен, однако, еще один, дискурсивный подход, при котором участники конфликта выступают в качестве носителей безличных речевых стратегий и связанных с ними идеологий. Риторика Деткиной оказалась в некотором смысле возвращением к нравам Юзнета, где изощренная брань с непременным переходом на личности была нормой ведения дискуссии. Однако никакой дискуссии на этот раз не получилось. Во-первых, веб с его колонками и хоумпейджами, в отличие от телеконференций, не позволял встретиться противникам «лицом к лицу». Во-вторых, они играли по разным правилам. Столкнулись две идеологии, два понимания свободы и ответственности. Первое понимание ориентировалось на «Декларацию независимости киберпространства»; второе – на уголовный кодекс. Первое исходило из представления о Сети как пространстве неограниченной свободы самовыражения, неподвластной законам «старого мира»; второе приравнивало слово к делу и требовало отвечать «за клевету и оскорбления» перед земным судом. Столкновение дискурсов и стоящих за ним мировоззрений вело к превращению конфликта в этическую проблему, что было осознано еще до трагической развязки (Горный и Ицкович, 1997). Суть проблемы заключалась в том, какой дискурс и связанные с ним ценности должны стать определяющими:
На что должно ориентироваться сетевое сообщество: на нормы корпоративной жизни, на традиции масс-медиа, на Уголовный кодекс, на индивидуалистический принцип "мне все позволено"?
Последовавшее вскоре известие о гибели Кати Деткиной шокировало русское сетевое сообщество. Не смотря на все разоблачения, многие до конца не верили в ее виртуальность. Смерть же была слишком серьезным аргументом, чтобы заподозрить шутку. В гостевой книге «Наблюдений КаДеткиной» на сайте Куличек проливались виртуальные слезы, писались некрологи и стихи, посвященные Кате (эти записи, к сожалению, не сохранились). Носик в выпуске Вечернего Интернета от 4 марта [30] опубликовал некролог, которые многие восприняли как подтверждение реальности Деткиной, не заметив звучавших в нем иронических ноток: «Как истинный хакер, Катя стала первым публикатором своего собственного некролога на своем сайте в Паутине. Мир праху твоему, Катя. Твой URL надолго останется в наших сердцах. Помним и скорбим». В следующем выпуске, 5 марта он опубликовал гипертекстовую эпитафию «На смерть Деткиной» [31], написанную Демьяном Кудрявцевым, пародийность которой была более очевидной. Те, кто действительно скорбел по Кате, почувствовали себя жестоко обманутыми. В выпуске от 9 марта, Носик (1997c) был вынужден констатировать, что
Смерть Кадеткиной стала в глазах многих пользователей событием не менее скандальным, чем самые резкие из ее наездов на российские коммерческие структуры.
Носик подробно проанализировал историю Кати Деткиной и привел веские аргументы в пользу ее виртуальности, основной из которых гласил, что «ни при каких обстоятельствах она не смогла бы непосредственно в день своей гибели опубликовать на своем собственном сайте свой собственный некролог». В то же время он указал, что история Деткиной поставила вопрос «о праве виртуального персонажа на свою, отдельную от автора или провайдера, биографию». Он процитировал письмо писателя Александра Житинского – одного из тех, кто поверил в реальную Кати и ее смерти, – в котором тот предложил следующий принцип: «Любой сетевой персонаж по умолчанию считается виртуальным». Носик отнесся к этому принципу скептически, указав, что в глазах некоторых ценность его собственной колонки «определяется тем, что ведет ее не вымышленный виртуальный персонаж с придуманной биографией, а именно конкретный Антон Носик» и что было бы нечестно по отношению к читателям утверждать, что этот реальный Носик не имеет никакого отношения к автору «Вечернего Интернета». Отказавшись «пытаться отныне и далее везде фигурировать в представлениях читателя как литературный персонаж и плод чьего-либо вымысла», он, однако, решительно потребовал соблюдения права на конфиденциальность личной информации:
я буду категорически возражать, если читатель попытается воспользоваться информацией, почерпнутой из этих заметок, для келейного или публичного обсуждения таких тем, как моя половая жизнь, мои доходы и налоговый статус, моя квартплата и прописка, и т.д. Я также пошлю очень далеко, и без попытки подбора парламентских выражений, любого, кто попросит меня предъявить израильский паспорт, журналистское удостоверение, военный билет, или свидетельство о браке. Тот факт, что я веду эти заметки, не дает никому права знать больше о моей личной жизни и персональных обстоятельствах, чем я сам считаю уместным о себе сообщить.
Еще раньше Носик (1997a), комментируя требование Алтухова и К. к Деткиной предъявить паспорт, сформулировал принцип, который можно обозначить как «право на виртуальность»:
Нет ни в России, ни в мире такого суда, который постановил бы, что Иван Зрыч Паравозов, Май Иваныч Мухин, Мирза Бабаев, Миша Флигенко, Катя Деткина, генерал Грыжевский, Юрий Цензор, адмирал Безовсяких-Правилов или поручик Эмигрант обязаны предъявлять паспорта администрации CrazyWeb или префектуре Северного округа перед тем, как входить в Сеть, или что-то там создавать.
Этого же принципа очевидно придерживалась и сама покойница, которая в дисклеймере, появившимся в последних выпусках ее заметок, недвусмысленно утверждала:
Высказывание своих мыслей в любой угодной автору форме является ее конституционным правом. Все имена являются вымышленными. Все ссылки - относительными. И вообще, мы в Интернете.
Смерть Деткиной спровоцировала также размышления философского порядка о соотношении реальности и виртуальности. В своем некрологе, посвященном Деткиной, Настик Грызунова (1997) заметила: «Сеть – чуть ли не единственная сфера существования, где то, что ты делаешь, неизмеримо важнее того, что ты есть. И даже – есть ли вообще». Возвращаясь к этой истории два года спустя, она написала (Грызунова, 1999): «это был первый урок тогда еще не пуганой сетевой общественности: жизнь в Сети и реальная жизнь - это две разные жизни». Это, по ее мнению, и явилось главным уроком, которые следует извлечь из смерти виртуального персонажа: «Не было никакой автокатастрофы. В Интернете машины не ездят. А Катя Деткина была. И смерть ее - тоже. И это замечательный жизненный опыт для нас всех».
Если сетевые комментаторы сошлись во мнениях относительно принципа неотождествления реальной и виртуальной личности и «права на виртуальность», то моральная сторона истории вызвала гораздо более противоречивые оценки. «Убийство» Деткиной ее создателем и динамика реакции публики на ее смерть поставили целый ряд вопросов, о которых раньше просто не возникало повода задумываться. Каковы допустимые пределы сетевой мистификации, за которыми игра и шутка перерастает в обман и манипуляцию? Этично ли убивать виртуала? Какова онтологическая природа виртуальной личности – в чем ее отличие от реального человека, с одной стороны, и литературного персонажа, с другой?
Носик (1997c), подчеркивая нереальность Деткиной, сравнивал ее с литературным персонажем и иронизировал над слишком серьезным отношением к ее гибели:
ежели кто-то рыдал (подобно мне в третьем классе средней школы) над трагической судьбой Муму, то это не повод эксгумировать Ивана Сергеевича Тургенева и учинять ему допрос с пристрастием, чтоб выяснить, где могилка несчастной. Если кому-то до сих пор случайно оказался непонятен этот простой факт - рекомендую понять его поскорее. Многие безосновательные претензии окажутся таким образом сняты раз и навсегда.
Артемий Лебедев, отказываясь нести ответственность за «плод чьего-то воображения» приравнял Деткину с литературным персонажам своего далекого предка Льва Толстого (цитируется в: Житинский, 1997):
Почему никто не лезет в архивы проверять — умирал ли Андрей Болконский? Его же не было на свете. И Льву Толстому это сходит с рук. Почему писатель может похоронить тысячу людей, и никто его не попрекнет? Не попросит брата из ГАИ принести сводку ДТП?
Однако Житинского, который сам писатель, это сравнение не убедило. Он указал на важное отличие: если персонаж по умолчанию вымышлен, то степень реальности виртуала не определена – он вполне может оказаться человеком. Отсюда – различие реакций на то, что с ними происходит:
все же я хотел бы еще раз спросить: «а была ли девочка?». Потому что, если все это выдумка Темы или кого еще, то взятки гладки. Как с Льва Толстого. Но вот если бы Толстой в сноске (линке) к фамилии Андрей Болконский сообщил бы, что персонаж не вымышлен, а является историческим лицом, то мы вправе были бы спросить Льва Николаевича, где же его могила.
Он присоединился к «мнению народному», прозвучавшем в гостевой книге Деткиной – «Так не шутят!» – и пояснил, почему история с ее смертью кажется ему аморальной:
Если есть настоящая Екатерина Альбертовна Деткина, то с нею дурно поступили в любом случае. В случае реальной смерти тем, что сделали из нее фарс. В случае обмана — самим обманом. Зачем же хоронить заживо?
Поэтому неэтичность — в дурном поступке с реальным человеком. Если человек есть. Если же его нет, то некрасивость в том, что добившись от части публики доверия, ее заставили рыдать над вымыслом (и здесь совсем не случай «над вымыслом слезами обольюсь» — это не те слезы). Умерший герой романа может вызвать скорбь, но если вы поместите в газете некролог по нему, вас сочтут сумасшедшим.
Виртуальная личность, таким образом, занимает промежуточное место между реальным человеком и вымышленным персонажем; то, к какому полюсу она ближе, зависит от степени ее убедительности. Неэтичность автора Деткиной, согласно Житинскому, состояла в том, что он сделал ее слишком убедительной и, тем самым, ввел публику в заблуждение. Другими словами, выдав иллюзию за реальность, он применил созданный образ для манипулирования сознанием аудитории, добиваясь нужных ему реакций. Добавим, что типологически эта деятельность сближается как с черной магией (использование наваждений), так и с современными практиками психологического манипулирования (от рекламы до «промывания мозгов»).
Проанализировав стиль покойницы, Житинский (1997) пришел к выводу, что ее автором является Лебедев: «стиль Кадеткиной и стиль Темы — это один стиль». Однако Лебедев признал свое авторство значительно позже. В частной беседе Артемий Лебедев (2005) утверждал, что одной из причин, которые побудили его создать Катю, было недовольство существующими веб-обзорами, ни один из которых, по его мнению, не рассматривал веб-сайты с дизайнерской точки зрения. Он решил взглянуть на русский интернет с позиции профессионала и положить начало более серьезному подходу к веб-дизайну. Результат этих попыток, как мы видели, оказался совсем другим: созданная им ВЛ обрела род самостоятельного существования, а ее «виртуальная жизнь и смерть» поставила перед сетевым сообществом массу философских и нравственных проблем. Для самого Лебедева этот опыт не пропал втуне: его знаменитое «Ру/ководство» – собрание наставлениях по веб-дизайну – генетически связан с «обзираниями» Деткиной.
Деткина, как до нее Мухин, Бабаев, Паравозов и другие удачно созданные ВЛ, стала моделью для подражания – как в отношении формы и стиля сетевого творчества, так и в отношении принципов конструирования виртуального образа. У нее появились эпигоны: например, некий Котя Деткин, выдававший себя за брата Катю Деткиной и писавший веб-обзоры под названием «Кодекады». Но ее влияние было шире: последующие поколения виртуалов, творчески используя ее опыт, создавали нечто новое.
Одним из сетевых обозревателей, испытавшим влияние Деткиной, был Сетевой странник [32], который на протяжении почти полугода – с апреля по сентябрь 1997 года – вел колонку в Zhurnal.ru. В заключительном выпуске от 27 сентября он прямо назвал Катю своей виртуальной мамой [33]. Следуя волне саморазоблачений виртуальных обозревателей, которая прокатилась тогда по русскому интернету, он признался, что он никакой не «легендарный, великий, и могущественный сетевой странник, а самый обыкновенный» – и тут последовала ссылка на страницу Хромого Ангела [34]. За этим именем укрылся Александр Ромаданов, плодовитый сетевой автор, создатель ряда примечательных ВЛ. В частности, мало кто знает, что он был автором статьи «Здравствуй, Ru!», написанной от лица некоего Ник Райта и опубликованной в 5-м номере Журнала.ру. Большинство читателей приняли эту статью за чистую монету и даже не заподозрили, что ее автор – вымышленное лицо. Ник Райт писал в традиционном жанре веб-обозрения, но как американец, изучающий русский язык глядящий на русскую сеть «со стороны». Получилось убедительно и смешно:
В то время, как американский веб - больше о новостях и развлечениях, русский веб - это все шутки, литература и немного новостей.
Не ходите туда за голыми русскими леди - они не живут в паутине своей страны. В категории взрослых сайтов нет ни одного взрослого сайта - просто ноль! Значит ли это, что у русских выше мораль, чем у американцев? По крайней мере, в Интернете - да. Там есть сайт под названием Плейбой.ру (поместивший на главную страницу фотографию какой-то русской балерины), но по неизвестным причинам на нем находится студия "Web design" без никаких фотографий девушек.
Настоящие короли русской паутины - это обозреватели - Антон Носик, Иван Паравозов и Май Мухин. Что они обзирают, если там нет новостей и развлечений? Хорошо, это все не о новостях - это все о тусовке, произносится "tooth-of-car" (зуб машины). Имеет ли для кого-то смысл "зуб машины"? Тусовка не будет иметь никакого смысла для того, кто незнаком с русской реалией. В основе это жаргонное слово означает разговор обо всем и ни о чем конкретно.
Какова последняя черта? Я думаю, слишком рано проводить такую, когда существуют всего несколько тысяч русских сайтов. Русскому медведю еще нужно долго расти в Паутине, и я желаю ему в этом Удачи!
Ник Райт являет собой пример «одноразовых виртуалов», которые создаются с конкретной целью, не требуют постоянной подпитки, однако и быстро забываются. Как показывает опыт, успех и влиятельность ВЛ напрямую зависят от энергии, которую вкладывает в нее создатель, и от времени, на протяжении которого она «функционирует». Следующий наш пример – яркая иллюстрация этого факта.
В октябре 1997 года в гостевой книге «Вечернего Интернета» появился некто Хряк, поразивший читателем своей энергией, остроумием и чрезвычайно непристойным стилем. Это была «проба пера» – первая фаза создания нового виртуала. Стиль был найден, но персонаж оставался в сущности анонимным; вскоре, однако, подыскалось и правильное имя. «Стиль и направление Кати Деткиной получили на этой неделе неожиданное продолжение. Эта новость Рунета - Мери Шелли, пишущая в жанре язвительного стеба», – сообщал Сергей Дацюк (1997a). Он же предложил расшифровку скрытого смысла псевдонима и дал одну из первых интерпретаций творческих интенций автора: «в грубой и непритязательной форме искрометно вразумлять и обличать, пробуждать добро через колкости и дерзости». Продуктивность Мери и жанровое разнообразие ее творчества были велики. Перечень ее произведений и ссылки на отзывы критиков можно найти на ее «домовой странице» [35]. Назовем лишь некоторые. «Обзор обозревателей» (Шелли, 1997) [36], при чтении которого «одномоментно складывается впечатление», что они «представляют собой выработанный карьер» (Дацюк, 1997a). «Гостевая Книга Буратино» [37] – «пародия на обсуждения, проходящие в Сети, и пародийное обсуждение самого этого обсуждения» (Горный, 1999). «Рунет с маком» [38]– пьеса в стиле Хармса, перс
